В сквере напротив Театра оперы в Ереване
стоял и рисовал молодой человек. Ему было четырнадцать лет.
Вдруг он услышал: кто-то дышит за его спиной.
Мальчик не любил, когда смотрели, как он работает.
Обернулся - позади стоял старик. Так ему тогда показалось. Старик
сказал: «Вот адрес, приди и принеси все
свои работы». Он принес. Хозяин дома, перебрав их, воскликнул: «Леонардо
жив!»
Мальчик удивился. Он думал, что рисует,
как Репин. Оказалось, выше.
Так произошла встреча Рудольфа Хачатряна
с Ервандом Кочаром, знаменитым армянским художником, основателем
принципа
«живописи в пространстве». Кочар долгое время жил в Париже. Вернувшись
на родину, был репрессирован. После выпущен на
свободу. Они стали друзьями: пожилой человек за пятьдесят и подросток-недоучка.
Хачатряну не исполнилось и двадцати, когда
Кочар однажды сказал: «Ты можешь умирать. Если ты умрешь сейчас,
останешься в истории армянского искусства».
Хачатрян остался жить.
Он оставался жить и после двух инфарктов.
И каждое десятилетие в нем как будто рождался
новый художник. Так всякий раз начинался новый период.
Рудольф Хачатрян
писал портреты. Восхитительные. Он был одним
из самых богатых портретистов. От заказов не было отбоя. И вот он
бросил наработанную манеру, принесшую ему славу и деньги, и ушел
совсем в
другой художественный мир.
Это не было умозрительно. Так происходило
по судьбе. Все с ним происходило по судьбе.
Он рисовал с трех лет. Но когда его увидел
Кочар, с ним уже случилось то событие, после которого он стал рисовать
совсем иначе. Это событие - он увидел Бога. Иначе он никак не мог
назвать тот свет, что засиял ему однажды ночью.
Семья жила в полуподвале, отчего всегда
приходилось держать занавески закрытыми, чтобы люди не заглядывали
в окна. Глаз Рудольфа привык к постоянному полумраку. А тогда и
вовсе спустилась ночь. Мальчик, которого вернее было бы назвать
отроком, лежал в постели, и только его представления и мысли, как
обычно, летали высоко. Внезапно он открыл глаза и увидел перед собою
яркий свет и лицо в этом свете. Очень доброе. Можно было разглядеть
каждый волосок, каждую пору кожи. Отрок испугался и закрыл глаза.
Открыл снова - лицо, как и прежде, близко над ним. Отрок ущипнул
себя за руку: он не спал. Натянул одеяло на нос и съежился под одеялом.
Но не выдержал и опять выглянул: человек все так же с добром смотрел
на него. И тогда отрок закричал.
Пришла мать. Он ничего ей не сказал. Она
его успокоила. Он уснул. А утром вышел и признался: «Мама, я видел
Бога. Поэтому я кричал».
Годы спустя он сказал: «Мы кричим, когда
рождаемся первый раз из лона матери. Во второй раз я кричал, потому
что родился как человек».
С ним всю жизнь случались мистические события.
После второго инфаркта он находился в больнице,
пульс был учащен и не падал, врачи не могли ничего сделать, лекарства
слабо помогали. В палате рядом с ним ночевал сын. Было совсем поздно,
когда он почувствовал руку у себя на руке. Он дотронулся до этого
места - пусто. Прошло еще время. Кто-то явно держал руку у него
на сердце. Он посмотрел: сын спал на второй кровати. И еще раз как
будто кто-то положил руку ему под лопатку. На следующее утро пульс
нормализовался. Он рассказал врачам, что с ним было. Выяснилось,
что во всех указанных им местах расположены точки, которые задействуют
для улучшения сердечной деятельности.
Двое. Двое в одном. Двойственность как личностная
категория. Двойничество как психологическая категория. Двуединство
как философская категория. Свет и тень. Черное и белое.
Это то, из чего медленно призрастал новый
«постлеонардовский» Рудольф Хачатрян. «Леонардовский» - писал в
своих особенных портретах, начиная от раннего «портрета» башмака
и «портрета» печи и кончая «Автопортретом», портретами жены Наташи
и Аркадия Райкина. Писал свет. Собственно, в этом и состояла тайна
его, только его, пера и кисти.
Сперва это были так называемые «открытые
формы» - след влияния Кочара. В «открытых формах» стали зреть философские
и живописные искания Хачатряна. Сначала мать и дитя. Или двое влюбленных.
Они начали срастаться, становиться одним. Потом во взрослом человеке
возник ребенок. Мы так и говорим: в нем до седых волос жив ребенок.
Но ведь это правда. В каждый момент настоящего мы сохраняем в себе
прошлое. Но также несем и будущее. Как передать это средствами живописи?
Хачатрян 80-х открывает этот способ. И идет
дальше.
«Понимаешь, - объяснял он, - вот яблоко.
Написать его - это реализм, да? А написать космос? Это что - небо,
звезды, луна? Разве это космос? Есть поверхностный реализм - то,
что мы видим глазом. И есть духовный реализм, который может передать
глубокое человеческое сознание. Мир многомерен. Мы живем в трех
измерениях. Но существует еще четвертое - время. Художники всех
веков пытались передать время в искусстве. Мне это удалось. Я сделал
то, что, может быть, только через сто лет будет понято».
Вы скажете: какой самоуверенный. Это не так.
Хачатрян уже полвека читает одну книгу. Эта
книга - Библия.
И вот что он прочел в редко издаваемом Евангелии
от Филиппа: «Когда Ева была в Адаме, не было смерти. После того
как она отделилась от него, появилась смерть. Если она снова войдет
в него и он ее примет, смерти больше не будет».
Он ахнул, дойдя до этих строк. Потому что
это и было то, что он понял в своих работах, которые с повторяющимся
единообразием называются и называются словом «Двуединство».
Еще громче он ахнул, когда прочел в столь
же редко издаваемом Евангелии от Фомы: «Когда вы сделаете двоих
одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону,
и верхнюю сторону как нижнюю сторону... когда вы сделаете глаз вместо
глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, и образ вместо образа,
- тогда вы войдете в Царствие...».
И на этот раз словно откровение ему было
даровано. Ибо это и была формула человека, которую он искал всю
жизнь и к которой пришел в 90-х.
«Для меня настоящий художник тот, кто соединяет
в себе весь мир, - сказал он однажды своему дяде. - Поэтому я чувствую
себя армянином и китайцем, русским и черным человеком, Ван Гогом
и Пикассо. Я Адам, воплощающий в себе все человечество».
Когда его спросили, что он скажет Богу, когда
предстанет пред ним.
Он ответил: «Я скажу: «Спасибо за то,
что ты даровал мне».
По материалам журнала "Огонек"
